?

Log in

No account? Create an account
Sergey Kuznetsov Below are the 10 most recent journal entries recorded in the "Sergey Kuznetsov" journal:

[<< Previous 10 entries]

September 26th, 2018
07:42 pm

[Link]

added_video
added_video

Posted by Сергей Кузнецов on 26 сен 2018, 16:42

Tags:

(Leave a comment)

September 23rd, 2018
11:36 pm

[Link]

added_video
added_video

Posted by Сергей Кузнецов on 23 сен 2018, 20:36

Tags:

(Leave a comment)

01:59 pm

[Link]

Много и тяжело работаем. С Екатерина Кадиева на форуме Словоново
Много и тяжело работаем. С Екатерина Кадиева на форуме Словоново

Posted by Сергей Кузнецов on 23 сен 2018, 10:59

Tags:

(Leave a comment)

September 22nd, 2018
10:39 pm

[Link]

added_video
added_video

Posted by Сергей Кузнецов on 22 сен 2018, 19:39

Tags:

(Leave a comment)

September 21st, 2018
11:33 pm

[Link]

Le Sallay International Academy
Le Sallay International Academy

Dr. Matthew McConnell, Head of Humanities Department at Le Sallay, on the importance of critical thinking:

I’m standing in front of a classroom of young Ivy Leaguers, but I see very few faces, at least not looking back at me. Each gazes intently at his or her own suddenly-fascinating spot on the wall. Posing an open-ended question about Shakespeare’s Macbeth can do that to a classroom. “Why does Shakespeare choose to represent Macbeth’s Scotland as a magical wilderness?”, I have asked. You’d think they’d have something to say. After all, these are supposed to be the top students from around the country. But you ask a simple question, and you’d need a pin to test the silence with. I don’t happen to have one handy, so I rephrase the question. This time, a bite: a bright young woman, undecided in her major, whose essays I usually save for last. They’re that good. “He exaggerates his sources because…” and she gives her reasons. Another student responds, “but this was the middle ages, and it’s realistic.”

I decide to let a few things about that slide. The Scotland of Macbeth is an early modern interpretation of sources about the middle ages, written after they ended. His simplistic start, “this was,” breezes lightly past this problem. Still, I am pretty sure, but not entirely, that the young man responding is aware of the difference between these periods. Second, the question of realism. Where is he getting his measure of “realistic?” From other fictional worlds based on the middle ages? Probably. Without realizing it, he’s lost in a “realistic” funhouse of mirrors, judging one (distorted) reflection by another. Oh, boy. Instead of mentioning either of those problems, I go with a third. “Ok, what other guides might Shakespeare have had besides realism?”, I ask. That starts a long conversation. Good.

Answering open-ended questions requires critical thinking, and in a freshman level writing course, that’s what I’m hoping to teach. What I’m looking for, and it happens more than you might think, is for one of my students to teach me. I want them to have a thought I didn’t, even couldn’t, anticipate. That’s what critical thinking is for. Without it, we are at the mercy of preconceptions, and we cannot form a new thought. My student of the realistic middle ages exemplifies this: his inability to recognize where he imported his ideas from, and why they couldn’t be used to judge the things he wanted them to. College level instructors of any subject area will never know your child’s test scores, but they’ll notice critical thinking skills--or lack thereof.

I’ve taught writing to incoming freshmen at an Ivy League university and at a liberal arts college and found the same problem: some students come into higher education with the ability to deliberate over complex, open-ended questions. Others don’t. I sometimes wonder what might have been done for them if they’d been posed some open-ended questions earlier in life. In pondering that, I’ve come to believe that critical thinking needs to be developed earlier, starting in middle school at the latest, and continuing consistently into high school and beyond. So why don’t secondary educators take the time?

Time is the critical issue. In his discussion of critical thinking in the music classroom, Ryan Shaw suggests one drawback of critical thinking: it slows things down. Usually the goal of a music class is to teach the technical skills required to play ever-more-difficult pieces, with the year-end recitals always looming, when parents expect to see their money’s-worth of progress on display. This being the case, why take time to consider the social conditions that led to the invention of the Blues? Is a consideration of Southern poverty necessary to playing the Blues correctly? Asking these questions, or worse, posing them to students, will tend to slow down a saxophone lesson. Consequently, when efficiency in learning a repertoire is prized above all else, critical thinking cannot be high on a music educator’s list of priorities.

In America, our system has decidedly prioritized standardization over critical thinking. Standardized testing has become the tool of policymakers to ensure their authority is felt in the classroom. They are used to raise or lower salaries, and promote or hold back students. This effectively motivates teachers to make their students pass these tests, but little else. It certainly does not encourage them to take time for open-ended questions, which take deliberation and debate to answer, and sometimes cannot be answered. Questions with no answer cannot be put on a standardized test.

When I pose a question for discussion in my classroom, I am generally prepared for no answers to follow. Blank stares and silence are a hazard of teaching critical thinking. Often, it takes a few attempts at rephrasing before any conversation gets started. This requires patience and creativity on my part, and also confidence that the process is worthwhile. Sometimes, I encounter another problem: students not used to open-ended questions think that I intend for them to answer a certain way. They try to get the “right” answer, or remain silent. After conditioning by standardized tests, it takes me a while to convince them that my questions have many answers.

Paul Lockheart’s “Lament,” an article famous to mathematicians, decries the same lack of creativity, problem-solving, and critical thinking in mathematics education. Scathingly satirical, Lockheart’s essay attacks our education system for taking the wonder out of mathematics by enforcing rote memorization of formulae and repetitious exercises, instead of encouraging exploration. He quips, “Many a graduate student has come to grief when they discover, after a decade of being told they were good at math,” that in fact they have no real mathematical talent and are just very good at following directions. Math is not about following directions, it’s about making new directions.” Later on, he makes the same complaint that I do about critical thinking in writing classes: “The trouble is that math, like painting or poetry, is hard creative work. That makes it very difficult to teach. Mathematics is a slow, contemplative process. It takes time to produce a work of art, and it takes a skilled teacher to recognized one.”

So the time required for critical thinking appears to be inefficiently used, especially when compared with teaching to the test, if we only value the ability to perform standardized tasks. But I hope that there will be a return to that “inefficient” use of time, especially for middle and high school students. If middle school teachers allow their students to struggle with difficult questions, high school teachers will have an easier time teaching the difficult skills of critical thinking. And by the time they get to someone like me, their first semester in college, they’ll know that the best questions can be answered more than one way. This is true in an English course, but also business, law, mathematics and science. Critical thinking gives students the tools they need to have new and engaging thoughts, about Macbeth’s Scotland, or anything else. That’s a skill I prize in a student. The most rewarding part of teaching is when my students teach me. The least? A classroom of eyes avoiding a question. That’s the inefficiency I want to avoid.

Posted by Сергей Кузнецов on 21 сен 2018, 20:33

Tags:

(Leave a comment)

September 20th, 2018
03:13 pm

[Link]

Марабу
Марабу

Сергей Кузнецов: "Параллельно с этим происходит окончательная мифологизация Средневековья, когда «воображаемые» Средние века уже откровенно отрываются от исторических, становятся такими «альтернативными Средними веками», то есть Средними веками, которые происходят где-то не на земле или, может, на какой-то другой земле. Тут сразу приходит в голову «Игра престолов», но ведь и «Трудно быть богом» (и Германа, и Стругацких, хотя это два очень разных произведения, в том числе в смысле конструирования Средневековья) имеет совершенно ту же самую природу. И отдельно, конечно, надо говорить про советское восприятие западноевропейских Средних веков — все эти «Стрелы Робин Гуда» с песнями Высоцкого и т. п."

***

В конце ноября в бургундском Сhâteau Le Sallay пройдет осенняя образовательная программа для взрослых, посвященная Средневековью. Специальный курс для этой программы подготовил один из основателей проекта «Марабу», писатель Сергей Кузнецов (Sergey Kuznetsov).

(Чтобы оставить заявку на эту программу, пожалуйста, пройдите по ссылке https://is.gd/2hD74Y).

«Марабу»: Сергей, до этого на все взрослые программы приглашались сторонние лекторы. Почему в этот раз вы решили выступить сами?

Сергей Кузнецов: По темпераменту я не академический ученый — поэтому когда речь заходит о любой теме программы «Марабу» для взрослых, я понимаю, что на свете есть люди, которые разбираются в этом глубже. При этом существует несколько тем, которые меня по-настоящему волнуют, и одна из них — вопрос, как устроено наше восприятие истории. По большому счету, об этом написаны почти все мои романы; и вот когда мы придумали программу про Средние века, я понял, что мне хочется самому рассказать нашим гостям, как конструировалось понятие Средневековья — потому что для меня это во многом модельный пример того, как вообще строятся наши отношения с историей.

«М.»: А в своих романах вы никогда про Средневековье не писали?

С. К.: Да, не писал — причем именно потому, что я очень ясно чувствую, насколько искажена наша оптика, когда мы начинаем говорить о прошлом.

Для примера можно взять дореволюционную Россию. Когда мы говорим об этом времени — а это всего сто с небольшим лет назад, — мы видим, насколько опосредованно наше восприятие тех событий благодаря книгам и фильмам, знакомым с детства; насколько рамка этого восприятия задается идеологической борьбой, которую люди моего поколения вполне застали («Россия, которую мы потеряли» против «Отряхнем его прах с наших ног»). При этом многие из нас могли видеть и разговаривать с людьми, которые помнят Россию до 1917 года или хотя бы слышали рассказы людей, которые жили в этой России. И все это вместе создает такой голографический образ дореволюционной России, с которым, например, так любит играть Борис Акунин. Мы понимаем: что-то там было настоящее, но дотянуться до этого чего-нибудь очень трудно.

Со Средними веками то же самое, но умноженное на десять, потому что прошло не сто, а пятьсот или тысяча лет. Но все механизмы формирования образа исторического прошлого остались теми же: сначала «Отряхнем прах с наших ног», потом «Европа, которую мы потеряли», потом, уже в ХХ веке, появляется школа «Анналов», то есть историки предпринимают попытку понять и реконструировать, как там на самом деле жили люди. Параллельно с этим происходит окончательная мифологизация Средневековья, когда «воображаемые» Средние века уже откровенно отрываются от исторических, становятся такими «альтернативными Средними веками», то есть Средними веками, которые происходят где-то не на земле или, может, на какой-то другой земле. Тут сразу приходит в голову «Игра престолов», но ведь и «Трудно быть богом» (и Германа, и Стругацких, хотя это два очень разных произведения, в том числе в смысле конструирования Средневековья) имеет совершенно ту же самую природу. И отдельно, конечно, надо говорить про советское восприятие западноевропейских Средних веков — все эти «Стрелы Робин Гуда» с песнями Высоцкого и т. п.

В случае России на все это еще накладывается наследие советской средней школы, когда вся история делилась на «Историю Древнего мира», «Историю Средних веков», «Новую историю» и т. д. При этом понятно, что в Средние века автоматически попадало и Возрождение с Реформацией и Контрреформацией — то есть границы Средних веков для постсоветского человека несколько расширены по сравнению с европейским подходом.

«М.»: То, о чем вы говорите, звучит довольно академично…

С. К.: Мне кажется, как раз нет, это всё довольно актуальные темы — о том, как люди конструируют свое коллективное прошлое. По большому счету, через двести лет про наше время тоже будут что-то сочинять, а еще через четыреста — совсем мифологизируют и превратят в фэнтези.

Викторианская эпоха, например, уже почти полностью стала фэнтези.
Но вместе с тем страшно интересно смотреть, как, несмотря на мифологизацию и все такое прочее, в нашей жизни до сих пор остается огромное количество вещей, смысловых нитей, которые тянутся из Средних веков. И тут, конечно, есть пример, который я не могу не привести. Когда мы говорим о закате Средневековья, то почти сразу вспоминаем текст, который до сих пор сохраняет не только популярность, но и, я бы сказал, методологическую актуальность. Это, конечно, «Декамерон» Боккаччо — история про людей, которые посреди враждебного мира запираются в доме, выпивают, едят и рассказывают друг другу истории. Для меня это хорошая модель того, чем мы занимаемся в наших взрослых программах «Марабу» — символично, что эта модель тоже родом из Средневековья.

Поэтому мне показалось хорошей идеей собраться в замке XVI века, чтобы слушать про средневековые ереси и трансформацию христианства, обсуждать, осталось ли хоть что-нибудь от средневековой кухни и, возможно, пробовать это восстановить. Но при этом мы неизбежно все время будем ощущать вот этот зазор между нашим временем, далеким прошлым и нашим представлением об этом далеком прошлом, и, собственно, моя функция в этой программе — напоминать об этом зазоре.

А еще, конечно, я постараюсь быть гостеприимным хозяином и следить, чтобы наши гости были счастливы и довольны.

(Чтобы оставить заявку на эту программу, пожалуйста, пройдите по ссылке https://is.gd/2hD74Y).

#марабу #марабу_в_бургундии #марабу_для_взрослых #марабу_интервью

Posted by Сергей Кузнецов on 20 сен 2018, 12:13

Tags: , , , ,

(1 comment | Leave a comment)

September 15th, 2018
02:54 pm

[Link]

Ой, девочки, подскажите, как называется такая щеточка, которой наносят тушь на ресницы? :)
Ой, девочки, подскажите, как называется такая щеточка, которой наносят тушь на ресницы? :)

Posted by Сергей Кузнецов on 15 сен 2018, 11:54

Tags:

(Leave a comment)

September 14th, 2018
02:56 pm

[Link]

Выбрали, называется, место для корпоратива
Выбрали, называется, место для корпоратива

Posted by Сергей Кузнецов on 14 сен 2018, 11:56

Tags:

(Leave a comment)

02:52 pm

[Link]

Команда мечты на корпоративе Сейчас стартуем! #SKCG
Команда мечты на корпоративе Сейчас стартуем! #SKCG

Posted by Сергей Кузнецов on 14 сен 2018, 11:52

Tags: ,

(Leave a comment)

09:09 am

[Link]

Марабу
Марабу

Сезон 2018-2019 открыт и мы начинаем серию интервью с участниками нашей команды, которые будут рассказывать о программах «Марабу» для детей и взрослых.

***

Ничто не возникает ниоткуда, ничто не исчезает никуда

Тема нашей осенней детской программы звучит масштабно: «От авангарда к постмодернизму». Один из основателей «Марабу», писатель Сергей Кузнецов (Sergey Kuznetsov) рассказывает, что мы приготовили для ваших детей этой осенью.

(Чтобы оставить заявку на эту программу, пожалуйста, пройдите по ссылке https://goo.gl/fJ3ceR).

«Марабу»: Почему вы решили сделать для детей программу на такую странную тему, как авангард и постмодернизм?

Сергей Кузнецов: Когда мы стали обживать замок Le Sallay с нашими разными программами — и для детей, и для взрослых, — то в отзывах гостей, включая преподавателей, раз за разом стала появляться одна и та же метафора: «У вас здесь такая академическая дача, где можно поговорить про умное». Если речь шла про детскую программу, то говорили «...где дети слушают, как взрослые говорят про умное, и даже могут задавать вопросы», а если про взрослые программы — то «...где можно выпить, вкусно поесть и поговорить про умное». И эту метафору приводили самые разные люди, даже те, кто только читал о том, что у нас здесь происходит.

Самое смешное, что лично у меня никогда не было такой академической дачи — у моих родителей дачи не было вообще, так что все умные разговоры происходили на кухне. Но да, модель «Умные разговоры в приятной компании» была, конечно, очень соблазнительной, и наверняка и Екатерина Кадиева (Ekaterina Kadieva), и я держали ее в голове, когда придумывали наш «Марабу» в его камерном бургундском варианте.

Отсюда и взялась идея перестать делать программы, жестко привязанные к местным достопримечательностям (ну, Франция, Средневековье, вот это все). Можно же просто собрать детей и разговаривать с ними о том, что нам самим интересно.

Мы стали думать эту мысль — про «умные разговоры», про дачу, и вдруг я понял: ну какая дача? Замок, XVI век, часовня, которой на днях исполняется 510 лет — какая же это подмосковная дача с ее шестью или даже двадцатью сотками? Это же получается какой-то, извините, постмодернизм! Пришли русские и превратили замок в dacha. Сдвиг смыслов, сознательные анахронизмы, продуманная эклектика и так далее.

А я, надо сказать, много лет назад довольно плотно занимался постмодернизмом, публиковался во всяких западных коллективных сборниках и все такое прочее. И всегда отстаивал позицию, что постмодернизм — это не набор приемов и не список авторов, а прежде всего способ видеть окружающее, стратегия выстраивания своего отношения к миру. На самом деле не только постмодернизм, но и авангард или романтизм устроены точно так же, но постмодернистскую чувствительность люди моего поколения застали в самом ее расцвете, и поэтому о ней мне проще говорить.

И вот мы решили об этом рассказать детям. Потому что, конечно, дети — особенно дети, которые ездят в «Марабу» — много раз слышали о том, как развивалась архитектура от романики к готике, а потом к барокко и классицизму, или о том, откуда появился романтизм с реализмом; а вот в том, что касается ХХ века, все обычно заканчивается на авангарде. А нам показалось интересным рассказать, как эта история о смене оптики развивалась в последние сто с лишним лет, как из декаданса конца XIX века появился авангард и высокий модернизм и как после разных, иногда довольно страшных приключений, из всего этого вылупился постмодернизм.

Мои коллеги будут рассказывать про кино ((Аня Кадиева (Anna Kadieva)) и искусство (Наталья Миловзорова (Natasha Milovzorova)), а я буду говорить про общую теорию и про литературу.

«М.»: Общая теория — это всякий Лиотар, Деррида и Бодрийяр?

С. К.: Ну, я не думаю, что детям обязательно заучивать умные имена и хитрые термины, мы без этого отлично обойдемся. Мне скорее важно показать, как стремление-к-новому-любой-ценой, возникшее в эпоху романтизма и достигшее пика в авангарде и модернизме, в какой-то момент само себя съело. И оказалось, что самым новым как раз является признание, что мы можем только работать с тем, что сделали до нас другие. И в связи с этим можно, например, говорить, как стремление к новизне связано с идеями революции и преобразования мира — тогда как постмодернистский подход, напротив, связан с крушением этих утопических представлений.

Тут, конечно, много всякой теории, и ее можно рассказывать не неделю, а целый год, но мне кажется, главное — чтобы дети увидели внутреннюю логику в том, как развивается культура, научились находить взаимосвязи явлений, получать удовольствие от того, чтобы эти взаимосвязи видеть.

Это страшно увлекательная игра — как найти на картинке спрятанную фигурку. И вместе с тем это очень полезно, потому что воспитывает то, что мы в «Марабу» особо ценим — системность мышления. Ничто не возникает ниоткуда, ничто не исчезает никуда. Любая штука, которая вам нравится, связана с огромным количеством вещей, о которых вам, возможно, ничего не известно — но если бы их не было, то и этой вашей любимой штуки тоже не было бы.

«М.»: Штука» — это, скажем, книжка?

С. К.: Скажем, книжка. Или песня, или одежда, или историческое событие — неважно. В данном случае — авангард и постмодернизм.

Но и книжка, конечно, тоже. Вот, например, я люблю «Гарри Поттера» — любопытно посмотреть, откуда «Гарри Поттер» взялся. Это, конечно, тоже постмодернистский подход, когда важно не только новое, что Роулинг сделала, но и то, что она опиралась на традицию британских романов о взрослении, викторианскую литературу: образ сироты, книги о закрытых школах… Роулинг добавила к этому магию — не она первая, конечно, — и сделала это так, что получилась взрывчатая смесь, которая искрится и сверкает. Я, кстати, думаю, что знаю один из ее секретных ингредиентов. Намешать постмодернистский пастиш — дело несложное, но срабатывает это лишь тогда, когда оплодотворено авторской любовью. А Роулинг, очевидно, в самом деле любит детей и ей в самом деле было интересно смотреть, как они растут и взрослеют. Я думаю, поэтому у нее все и получилось — она добавила любви в эту викторианскую историю про сироту и закрытую школу волшебников. Это, кстати, тоже для меня всегда было важно: на самом деле и как течение в искусстве, и как взгляд на мир постмодернизм — в огромной степени про любовь.

«М.»: То есть, говоря о литературе постмодернизма, вы будете обсуждать с детьми «Гарри Поттера»?

С. К.: Прежде всего я буду говорить про историю литературы ХХ века — буду, например, читать с детьми авангардные тексты русских футуристов, а потом показывать, что происходило дальше с хлебниковской заумью; обсудим обэриутов, Олейникова и Хармса. Так в конце концов я дойду до второй половины ХХ века, и тут-то и начнется самое интересное.

Ведь, как я уже сказал, постмодернизм — это не набор текстов или авторов, а способ видеть мир. И потому огромное количество книжек, на которых растут наши дети до сих пор — это книжки, написанные людьми с постмодернистским восприятием мира.

Поэтому можно спрашивать самих детей, о чем они хотели бы говорить, и уже на этих примерах все объяснять. Хотят поговорить про «Гарри Поттера» — поговорим про «Гарри Поттера». Хотят про Чебурашку или про японскую мангу — можно про Чебурашку и японскую мангу.

Вообще наша идея — и на этой, и на других программах — максимально вовлекать детей в разговор и вместе с ними определять тему беседы. Это же не лекция, чтобы они сидели, а я говорил, — тем более если речь идет о постмодернизме с его игровым подходом, разрушением границы между сценой и аудиторией и всем прочим.

Мы сейчас как раз продумываем такую программу, чтобы все, что у нас запланировано — и занятия, и экскурсии, и вожатские активности, — были увязаны в один сложный сюжет, вот про это движение от авангарда к постмодернизму, чтобы там нашлось место и для каких-то перформансов в стиле «Коллективных действий», и каких-то игр с цитатами, и каких-то карнавальных элементов… Короче, работа в самом разгаре, и я думаю, мы на этот раз сможем приятно удивить и детей, и родителей.

«М.»: Говоря о родителях — вы ведь объявили еще и зимнюю программу про постмодернизм, на этот раз для взрослых…

С. К.: Когда мы объявили осеннюю программу для детей, тут же взрослые стали писать: «А почему нам вечно предлагают просто „вино, гедонизм и парки“, сделайте для нас тоже что-нибудь умное!» — и мы подумали, что вполне можно сделать постмодернистскую программу для взрослых. Теоретическая часть там тоже будет, но, конечно, немного более сложная, а вот практическая — игровая и веселая. Но это, наверное, тема для отдельной беседы — а тут можно только сказать, что если какие-то дети не могут поехать к нам осенью, то у них есть шанс приехать вместе с родителями в начале января. Все будет иначе, но тоже очень интересно!

#марабу #марабу_kids #марабу_в_бургундии #марабу_интервью

Posted by Сергей Кузнецов on 14 сен 2018, 06:09

Tags: , , , ,

(Leave a comment)

[<< Previous 10 entries]

SKCG Powered by LiveJournal.com