Sergey Kuznetsov (skuzn) wrote,
Sergey Kuznetsov
skuzn

Category:

Сильнейшее эстетическое впечатление недели

Улетая в Париж, купил в аэропорту книжку Газданова, изданную "Азбукой" - видимо, потому что про Париж и про тридцатые, которые мне по разным причинам сейчас интересны. Там был "Вечер у Клер", который я когда-то читал и не полюбил, и "Ночные дороги", которые не читал.
"Вечер у Клер" у меня не пошел, зато "Ночные дороги" оказались совершенно прекрасной книгой.
Мне как-то неловко об этом писать - типа, Газданова-то можно было и раньше прочитать! - но это в самом деле потрясающая книга. Причем - по нескольким причинам.

Во-первых, Газданов делает удивительные вещи с временем. Вот, герой встречает старую проститутку, когда-то бывшую знаменитой куртизанкой. Время действия - примерно 1930 год. Следует флэшбек-воспоминание о том, как во время Гражданской войны о ней рассказывал ее любовник. Который - из 1919 года - вспоминает Париж начала века. Потом - снова в 1930 году, герой и женщина обсуждают то, давно прошедшее время, которое - мы понимаем - увидено несколько раз: глазами умирающего от чахотки русского завсегдатая Больших Бульваров, "бульвальдьера"; глазами слушающего его молодого героя; глазами состарившейся куртизанки и глазами рассказчика, который уже успел попасть в Париж и пожить в нем.
Такая объемность времени - вообще удивительная вещь, я страшно такое люблю. Но в конце эпизода Газданов делает еще один ход: рассказчик, глядя на старую женщину, представляет себя через много лет старым, вспоминающим этот эпизод.
Все это совершенно головокружительно: как в одном эпизоде умещаются сразу несколько эпох - тридцатые, гражданская война, бель эпок и туманное будущее. И почти каждый из этих пластов увиден с нескольких точек зрения.
Не удержусь, и процитирую диалог, который меня окончательно доконал:
- Он был неплохой человек, он мне предложил ехать с ним в Россию и все
рассказывал о своих имениях. Но он был не очень умен и очень сентиментален.
- Я думаю, как все boulevardiers.
- Большинство, - сказала она с улыбкой. - Не абсолютно все, но
большинство. Это была особенная порода людей.
- Да, да, знаю, - сказал я, - дурной вкус и сентиментальность дурного
вкуса, и адюльтерные вздохи, и теперь - зловонная старость после долгой
жизни, которая похожа на идиотскую мелодраму даже без извинения трагической
развязки.
- Странно, - сказала она, не отвечая, - удивительное соединение: у тебя
доброе сердце и такая явная душевная грубость. Нет, твое поколение не лучше.
Ты говоришь - Дурной вкус. Но ведь вкус - это эпоха, и то, что сейчас дурной
вкус, не было таким раньше. Ты должен это знать, мой милый.

Тут, кстати, видна очень ясно авторская позиция: смесь презрения, отвращения и сострадания.
При всем родстве "Ночных дорог" с "Путешествием на край ночи" или "Тропиком Рака" это бесконечное сострадание отличает Газданова от Селина или Генри Миллера.
Во-вторых, Газданов написал потрясающую книгу о Париже тридцатых.
Это, конечно, тот же Париж Хэмингуэя, Селина, Генри Миллера и едва ли не Жоржа Батая. Но в отличие от героев большинства классических книг о межвоенном Париже рассказчик - ничего не знаю, насколько эта черта автобиографична - не пьет и не трахается. Вообще. Ему это неинтересно - и за счет этого он сохраняет внешнюю позицию по отношению к описываемому, несмотря на эмоциональную вовлеченность и сострадание.
Всего этого было бы вполне достаточно, чтобы восхищаться "Ночными дорогами", но в финале Газданов делает совсем уже удивительное. Один из героев книги - недалекий русский эмигрант, который никогда не интересовался философией - вдруг оказывается инфицирован вечными вопросами о жизни и смерти, теми самыми, что в те же годы беспокоили Камю и Батая. Эти вопросы доводят его до самоубийства ("Миф о Сизифе" еще не написан и фраза про то, что самоубийство - основной вопрос философии еще не стала банальностью), но перед этим Газданов пишет:
Все это - неразрешимые вопросы и всегда готовая цыганская тоска не
могли бы, быть может, сами по себе, произвести на него такого гибельного
действия, если бы они не были частью того стремительного и очень широкого
душевного недуга, жертвой которого он стал и смысл которого мне казался
ясен, как мне казалось ясно, почему разговоры о проблемах с Федорченко
вызывали у меня только чувство неловкости. Это было результатом его
чудовищного душевного опоздания. Те вещи, с которыми наше сознание - мое и
большинства моих товарищей и современников - вошло в соприкосновение очень
давно, когда мы только научились думать и потом неизменно продолжали свое
непрекращающееся, медлительное действие, потерявшее первоначальную остроту и
болезненность и ставшее почти привычкой, - эти вещи возникли для него
теперь, после того, как он прожил целую жизнь, в которой они никогда не
играли никакой роли. И вот теперь это явилось во всей его трагической и
неизбежной сложности. Он походил на сорокалетнего, полного человека, никогда
не знавшего физических усилий, которого вдруг заставили проделывать
акробатические упражнения, доступные шестнадцатилетнему юноше; и от этого у
него рвались мускулы, трещали кости, растягивались сухожилия, болели
суставы, давно потерявшие гибкость, стучало сердце, не выдерживавшее такого
напряжения.

На самом деле это прекрасное описание того, что происходило в это время с европейской мыслью. Инфецированная Достоевским - напрямую или через Шестова и Кожева - она вдруг задалась теми вопросами, которые были поставлены русской культурой полвека назад в стране, которая с тех пор прекратила существовать. Описание Федорченко с его чудовищным опозданием - это описание экзистенциализма, увиденного человеком, выросшим на Достоевском и пережившим революцию и Гражданскую войну. Иными словами - опять удивительная временная перспектива, где из 1941 года увидены все тридцатые, с Миллером, Батаем, Селином и Шестовым - и вместе с тем мерцают пятидесятые-шестидесятые с экзистенциализмом, "бунтом" и проклятыми вопросами.
Мне довольно сложно объяснить, почему это так важно для меня - но я прежде всего увидел "Ночные дороги" как книгу, которая сумела вобрать в себя почти полвека истории, прошлой и будещей. Такое, я убежден, дорогого стоит - даже если забыть, что она очень хорошо написана и читается на одном дыхании.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 17 comments