Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

anyuta

Марабу

Марабу

Александр Гаврилов: «Если мы посмотрим на самые последние тенденции в сторителлинге, то обнаружим, что вот это рассказывание мифом, а не историей — оно становится дико современным. Marvel, «Звездные войны» — это то, чем пытаются стать все эти Game of Thrones. Они потому (собственно Game of Thrones как сериал) и выглядят так странно — там постоянно происходит миллион событий, при том что сюжет никуда не двигается. Все герои — там, где они были, и с ними ничего принципиального не происходит. Даже когда они умирают и воскресают, все равно ничего не меняется. Герой умирает и воскресает в рамках одной своей деревни — легенда об умирающем и воскресающем безо всякого смысла боге».

***

На весенней программе «Король Артур и рыцари Круглого стола» Александр Гаврилов (Alexander Gavrilov) будет читать с детьми книги; а вот что Гаврилов понимает под «читать книги с детьми», можно узнать из его интервью.
Записаться на программу можно на сайте https://bit.ly/2MRNxg1.

«Марабу»: Александр, о чем будет ваша программа в «Марабу» на этот раз?

Александр Гаврилов: Сначала я придумал, что можно собрать пяток рассказов, в которых отражается артуровский цикл, и почитать их всем вместе. Потом понял, что это немножко нелепая история — она не выводит нас на следующую ступеньку. А ведь есть нечто в истории о короле Артуре, что позволяет человеку европейской культуры считывать все это множество отражений. На самом деле история о короле Артуре — это не история и даже не легенда, а в чистом виде миф, который может развертываться во множество легенд, сюжетов, коллизий, узнаваемых обстоятельств.

«М.»: Это редкий европейский миф, такой молодой :-)

А. Г.: Да, если его с чем-то и сопоставлять, то с романами, евангельскими событиями. В чем специфика такого типа мифов и такого типа повествования? В том, что они не векторны, внутри них происходит огромное количество разнонаправленных событий, что и использовала массовая культура: создала отдельное кино про Мордреда, отдельное кино про Моргану, отдельное кино про любовь Ланселота и Гвиневры, отдельное кино про любовь одного сенешаля с другим сенешалем. И в тот момент, когда я заново для себя переформулировал, с чем мы имеем дело, я понял, что на самом деле это дико современная штука.

«М.»: А с чего вы начнете занятия?

А. Г.: Цикл занятий о короле Артуре мы придумали вместе с Алиной Аксёновой (Alina Aksenova) и Анной Козловой (Anna Kozlova). Самая первая лекция — как раз моя: я просто расскажу о короле Артуре, кто он такой, что кому сделал и почему. Дальше Алина и Анна на своих лекциях продемонстрируют, как все эти истории преломляются в науке и искусстве, а на моих занятиях мы проследим, как легенда об Артуре переламывается в комических рассказах, а дальше посмотреть, что переламывается и что остается в отражении и почему мы узнаем эти отражения. Речь не только о книгах, но и о кино, которое мы тоже будем смотреть в рамках нашего курса.

«М.»: А почему вы говорите, что все это — современная, актуальная штука?

А. Г.: Если мы посмотрим на самые последние тенденции в сторителлинге, то обнаружим, что вот это рассказывание мифом, а не историей — оно становится дико современным. Marvel, «Звездные войны» — это то, чем пытаются стать все эти Game of Thrones. Они потому (вот Game of Thrones как сериал) и выглядят так странно — там постоянно происходит миллион событий, при том что сюжет никуда не двигается. Все герои — там, где они были, и с ними ничего принципиального не происходит. Даже когда они умирают и воскресают, все равно ничего не меняется. Герой умирает и воскресает в рамках одной своей деревни — легенда об умирающем и воскресающем безо всякого смысла боге. Именно потому, что нам наскоро, на бешеной перемотке рассказывают не историю, не легенду, а миф во всей его полноте. Собственно, я хочу говорить с детьми о том, что существует такой тип нарратива, подход — когда мы говорим не об объектах, а о способе видеть объекты. Мне кажется, это и очень современно, и круто, и интересно, и полезно современным детям.

(Записаться на программу «Король Артур и рыцари круглого стола», которая пройдет 13-20 апреля и 21-28 апреля, можно на сайте https://bit.ly/2MRNxg1.)

#марабу #марабу_в_бургундии #марабу_для_детей #марабу_интервью #марабу_2019

Posted by Сергей Кузнецов on 28 фев 2019, 18:15

from Facebook
anyuta

Марабу

Марабу

«Борхес сказал: "Неизвестно, кто на кого повлиял — Гомер на нас или мы на Гомера", — мы видим какие-то понятные нам вещи, а непонятные подстраиваем под нашу сегодняшнюю мысль и реальность. XIX век действовал примерно в такой логике, эта попытка постоянно погружаться во что-то далекое, трансцендентное и непостижимое».

***

Любимый многими детьми преподаватель «Марабу», искусствовед Алина Аксёнова (Alina Aksenova) на весенних сменах «Король Артур и рыцари Круглого стола» (https://clck.ru/F2PTa) расскажет и покажет, как наше восприятие прошлого может меняться в зависимости от времени.

«Марабу»: Король Артур — это в большей степени история про литературу: бритты, «Смерть короля Артура» Томаса Мэлори. А что вы будете делать в рамках искусствоведческого курса?

Алина Аксёнова: Во-первых, есть иллюстрации к средневековым текстам XII и XV века, правда, их мало для того, чтобы сделать разнообразный и интересный курс для детей. Поэтому мы используем легенду о короле Артуре как повод поговорить о том, что в XIX веке думали о короле Артуре.

«М.»: А почему именно XIX век?

А. А.: Одна из самых интересных особенностей XIX века — искусства, литературы, культуры, да и вообще образа жизни — это то, что он открыл, превознес и мифологизировал Средневековье. Особую роль здесь сыграли, конечно, англичане, начиная, пожалуй, еще с конца XVIII столетия, с готического романа; а затем уже романтики во главе с Вальтером Скоттом осуществили главное погружение в Средневековье. Появилась необходимость изучать ту эпоху для того, чтобы воспроизводить ее в художественных произведениях. XIX век романтизирует Средневековье, оно представляется чем-то призрачным, ушедшим, далеким и прекрасным: высокие чувства, рыцарский кодекс, возвышенные взаимоотношения между рыцарями и дамами, благородство…

«М.»: А вы будете рассказывать детям вот эти разные мифы или, наоборот, их развенчивать?

А. А.: Конечно, и то, и другое. Несмотря на то, что замок у нас французский, главными героями разговора будут поздние английские романтики — прерафаэлиты, которые и поставили на пьедестал английское Средневековье. Они считали, что именно к искусству Средних веков надо возвращаться, чтобы реанимировать зачахшее, уставшее от академизма современное европейское искусство, которому надоели ограниченные темы, сюжеты, образы и техники.

Вообще тренд, что новое надо искать в прошлом, сложился в первой половине XIX века. И английские художники во главе с Данте Габриэлем Россетти вдохновлялись как раз легендами о короле Артуре. Само название «прерафаэлиты» говорит о том, что они ориентировались на дорафаэлевские, средневековые времена. Появились циклы, посвященные королю Артуру: например, фрески в одном из зданий Оксфордского университета. Сам Россетти увлекся созданием миниатюр в средневековой технике и создал цикл про короля Артура. Или Эдвард Бёрн-Джонс, который особенно погрузился в создание сюжетов через образ благородного средневекового рыцаря, такой меланхоличной полупрозрачной дамы.

Еще одним нашим героем станет Уильям Моррис: он и художник, и поэт, и писатель, и дизайнер. Мне кажется, детям будет как раз интересно, что Средневековье так интегрировалось в культуру конца XIX столетия, что во многом под его влиянием возникает знаменитый английский дизайн: гобелены, витражи, мебель. И если бы Моррис в свое время не познакомился с Россетти, не открыл бы для себя мир легенд о короле Артуре, не работал бы в Оксфорде, то, возможно, у нас была бы какая-то другая материальная база конца XIX века.

«М.»: То есть дети смогут увидеть и понять, как абстрактное Средневековье из школьного учебника по истории повлияло на современную жизнь?

А. А.: Борхес сказал: «Неизвестно, кто на кого повлиял — Гомер на нас или мы на Гомера», — мы видим какие-то понятные нам вещи, а непонятные подстраиваем под нашу сегодняшнюю мысль и реальность. XIX век действовал примерно в такой логике, эта попытка постоянно погружаться во что-то далекое, трансцендентное и непостижимое. Средневековье в этом смысле было очень удобным, потому что а что еще-то из прошлого можно привлечь к делу? С одной стороны, Средневековье изучалось, но все равно для него придумывали характеристики, актуальные в XVIII–XIX веке. Кодекс рыцарства, образ женщин — это все приукрашивалось, сглаживалось. На самом деле в Средние века женщина не всегда была такой пассивной и флегматичной — она часто и замком управляла, на ней держалось хозяйство в несколько сотен человек, пока супруг вел свои крестовые походы.
Мы как раз поговорим о том, как XIX век и викторианская Англия в частности активно выдавали желаемое за действительное. При этом интересно посмотреть на стилистические приемы разных конкретных художников.

«М.»: И в конце такой осторожный вопрос от мам девочек: рыцари, король Артур — это все же такая, больше мальчиковая история, будет ли интересен ваш курс девочкам?

А. А.: Ну, мы будем смотреть картины, и визуальный ряд там сам по себе очень красочный. Потом мы поговорим о том, как художники экспериментировали над техникой, какие краски и как смешивали. Мне кажется, это всегда интересно всем.

И мы будем обсуждать не только рыцарей и, кстати, не только англичан, а перебросим мостик во Францию и поговорим, как вот эта неистовая любовь XIX века к Средневековью, вообще говоря, это самое Средневековье спасла с точки зрения культурного наследия. Ведь раньше никому не приходило особо в голову что-то сохранять, беречь, реставрировать — большая часть памятников средневековой архитектуры в той же Франции пришла в упадок.

Я расскажу про Проспера Мериме, который был не только писателем, но и экспертом по культурным памятникам: он ездил по Франции, смотрел на средневековые замки, на все эти здания и мосты и включал их в список для восстановления.

Мы поговорим про реставратора Эжена Эмманюэля Виолле-ле-Дюка — это на самом деле культовая личность, отношение к которой очень неоднозначно, но то, что он отреставрировал всю средневековую Францию, включая Нотр-Дам, бесспорно. Увидим, что многих известных элементов Нотр-Дама, скажем, знаменитых химер, в Средневековье не было, их придумали сами реставраторы — в XIX веке это вовсе не считалось зазорным.

Так у нас протянется ниточка от короля Артура — через художников XIX века, через архитектуру — к современности. А король Артур — просто отличный предлог, чтобы нам вспомнить о совершенно не далеких от нас реалиях, подпитанных средневековыми образами.

(Чтобы подать заявки на весенние смены для детей 10-14 лет, пожалуйста, пройдите по ссылке: https://clck.ru/F2PTa).

#марабу #марабу_в_бургундии #марабу_kids #марабу_интервью

Posted by Сергей Кузнецов on 16 янв 2019, 15:30

from Facebook
anyuta

Марабу

Марабу

Мы уже не раз приглашали вас на программу «Средневековье в Бургундии» для взрослых. Конечно, мы решили воспользоваться случаем и разместить наш анонс на странице Страдающее средневековье. Но творческие муки были нешуточные. Посмотрите сами!

А ссылка на программу - в первом комментарии. Ждем вас в ноябре!

#марабу #марабу_для_взрослых #марабу_в_бургундии

Posted by Сергей Кузнецов on 12 окт 2018, 11:15

from Facebook
anyuta

Без победителей — Booknik.ru

Без победителей — Booknik.ru

Сергей Кузнецов: «Это было не шоу, не интересный постмодернистский феномен -- первое историческое событие в истории России, которое ее граждане увидели в прямой тра...

Posted by Сергей Кузнецов on 3 окт 2018, 20:50

from Facebook
anyuta

Марабу

Марабу

Сергей Кузнецов: "Параллельно с этим происходит окончательная мифологизация Средневековья, когда «воображаемые» Средние века уже откровенно отрываются от исторических, становятся такими «альтернативными Средними веками», то есть Средними веками, которые происходят где-то не на земле или, может, на какой-то другой земле. Тут сразу приходит в голову «Игра престолов», но ведь и «Трудно быть богом» (и Германа, и Стругацких, хотя это два очень разных произведения, в том числе в смысле конструирования Средневековья) имеет совершенно ту же самую природу. И отдельно, конечно, надо говорить про советское восприятие западноевропейских Средних веков — все эти «Стрелы Робин Гуда» с песнями Высоцкого и т. п."

***

В конце ноября в бургундском Сhâteau Le Sallay пройдет осенняя образовательная программа для взрослых, посвященная Средневековью. Специальный курс для этой программы подготовил один из основателей проекта «Марабу», писатель Сергей Кузнецов (Sergey Kuznetsov).

(Чтобы оставить заявку на эту программу, пожалуйста, пройдите по ссылке https://is.gd/2hD74Y).

«Марабу»: Сергей, до этого на все взрослые программы приглашались сторонние лекторы. Почему в этот раз вы решили выступить сами?

Сергей Кузнецов: По темпераменту я не академический ученый — поэтому когда речь заходит о любой теме программы «Марабу» для взрослых, я понимаю, что на свете есть люди, которые разбираются в этом глубже. При этом существует несколько тем, которые меня по-настоящему волнуют, и одна из них — вопрос, как устроено наше восприятие истории. По большому счету, об этом написаны почти все мои романы; и вот когда мы придумали программу про Средние века, я понял, что мне хочется самому рассказать нашим гостям, как конструировалось понятие Средневековья — потому что для меня это во многом модельный пример того, как вообще строятся наши отношения с историей.

«М.»: А в своих романах вы никогда про Средневековье не писали?

С. К.: Да, не писал — причем именно потому, что я очень ясно чувствую, насколько искажена наша оптика, когда мы начинаем говорить о прошлом.

Для примера можно взять дореволюционную Россию. Когда мы говорим об этом времени — а это всего сто с небольшим лет назад, — мы видим, насколько опосредованно наше восприятие тех событий благодаря книгам и фильмам, знакомым с детства; насколько рамка этого восприятия задается идеологической борьбой, которую люди моего поколения вполне застали («Россия, которую мы потеряли» против «Отряхнем его прах с наших ног»). При этом многие из нас могли видеть и разговаривать с людьми, которые помнят Россию до 1917 года или хотя бы слышали рассказы людей, которые жили в этой России. И все это вместе создает такой голографический образ дореволюционной России, с которым, например, так любит играть Борис Акунин. Мы понимаем: что-то там было настоящее, но дотянуться до этого чего-нибудь очень трудно.

Со Средними веками то же самое, но умноженное на десять, потому что прошло не сто, а пятьсот или тысяча лет. Но все механизмы формирования образа исторического прошлого остались теми же: сначала «Отряхнем прах с наших ног», потом «Европа, которую мы потеряли», потом, уже в ХХ веке, появляется школа «Анналов», то есть историки предпринимают попытку понять и реконструировать, как там на самом деле жили люди. Параллельно с этим происходит окончательная мифологизация Средневековья, когда «воображаемые» Средние века уже откровенно отрываются от исторических, становятся такими «альтернативными Средними веками», то есть Средними веками, которые происходят где-то не на земле или, может, на какой-то другой земле. Тут сразу приходит в голову «Игра престолов», но ведь и «Трудно быть богом» (и Германа, и Стругацких, хотя это два очень разных произведения, в том числе в смысле конструирования Средневековья) имеет совершенно ту же самую природу. И отдельно, конечно, надо говорить про советское восприятие западноевропейских Средних веков — все эти «Стрелы Робин Гуда» с песнями Высоцкого и т. п.

В случае России на все это еще накладывается наследие советской средней школы, когда вся история делилась на «Историю Древнего мира», «Историю Средних веков», «Новую историю» и т. д. При этом понятно, что в Средние века автоматически попадало и Возрождение с Реформацией и Контрреформацией — то есть границы Средних веков для постсоветского человека несколько расширены по сравнению с европейским подходом.

«М.»: То, о чем вы говорите, звучит довольно академично…

С. К.: Мне кажется, как раз нет, это всё довольно актуальные темы — о том, как люди конструируют свое коллективное прошлое. По большому счету, через двести лет про наше время тоже будут что-то сочинять, а еще через четыреста — совсем мифологизируют и превратят в фэнтези.

Викторианская эпоха, например, уже почти полностью стала фэнтези.
Но вместе с тем страшно интересно смотреть, как, несмотря на мифологизацию и все такое прочее, в нашей жизни до сих пор остается огромное количество вещей, смысловых нитей, которые тянутся из Средних веков. И тут, конечно, есть пример, который я не могу не привести. Когда мы говорим о закате Средневековья, то почти сразу вспоминаем текст, который до сих пор сохраняет не только популярность, но и, я бы сказал, методологическую актуальность. Это, конечно, «Декамерон» Боккаччо — история про людей, которые посреди враждебного мира запираются в доме, выпивают, едят и рассказывают друг другу истории. Для меня это хорошая модель того, чем мы занимаемся в наших взрослых программах «Марабу» — символично, что эта модель тоже родом из Средневековья.

Поэтому мне показалось хорошей идеей собраться в замке XVI века, чтобы слушать про средневековые ереси и трансформацию христианства, обсуждать, осталось ли хоть что-нибудь от средневековой кухни и, возможно, пробовать это восстановить. Но при этом мы неизбежно все время будем ощущать вот этот зазор между нашим временем, далеким прошлым и нашим представлением об этом далеком прошлом, и, собственно, моя функция в этой программе — напоминать об этом зазоре.

А еще, конечно, я постараюсь быть гостеприимным хозяином и следить, чтобы наши гости были счастливы и довольны.

(Чтобы оставить заявку на эту программу, пожалуйста, пройдите по ссылке https://is.gd/2hD74Y).

#марабу #марабу_в_бургундии #марабу_для_взрослых #марабу_интервью

Posted by Сергей Кузнецов on 20 сен 2018, 12:13

from Facebook
anyuta

А есть какой-нибудь историк кино, который сегодня расскажет нам в чем разница между нынешним кейсом…

anyuta

Про кризис

Сейчас много сравнивают нынешний кризис с 1998 или даже 2008 годом. Все вспоминают, как они напугались - а потом все обошлось, хотя было трудно.

Это очень терапевтичные воспоминания, они придают силу и помогают держаться. Я тоже думаю, что будет трудно, но в конечном итоге через десять лет найдутся люди, которые скажут, что "но мы все-таки выжили, и много поняли, и много совершили".

Впрочем, ложные аналогии могут немного помешать в достижении этого момента. Потому что мне кажется - и не мне одному - что у нас сейчас не 1998 и уж тем более не 2008, а самый что ни на есть конец восьмидесятых. То есть кризис политический, а не экономический, и выход из него будет связан с демонтажем нынешнй политической системы (ну, или всей страны - это как пойдет). И дополнительную тревогу вызывает то, что мы не знаем, в каком месте в условном 1990ом году, каждый из нас оказался: в Прибалтике, в Москве или в Туркменистане.

Вспоминая это время, я замечаю, что перестали работать многие вещи, которые поддерживали меня и до, и после. Например, в 1990 и 1991 году вообще было не важно хорошо ты работал или плохо, много или мало - не важно ни для страны, ни для тебя. Я вставал утром и шел по пяти магазинам, чтобы хотя бы в одном из них купить дочке молоко. Это, конечно, не мешало мне работать, но моя работа и поиск молока (и сам факт наличия молока в магазине) вообще не были связаны - ни в реальности, ни в моем сознании. А вот выход на митинги казался чем-то, что делается для того, чтобы молоко появилось в магазине. И когда оно появилось - где-то в 1992 году - опять появился смысл работать.

Я привожу пример про молоко и про работу - но точно также можно было бы рассказать, как обрушились множество других стратегий, исправно служивших в начале восьмидесятых. В том числе - струтегия внутренней эмиграции: я вас не замечаю, вы меня не трогаете, я читаю своего Джойса и слушаю лютневую музыку - а потом выясняется, что нет ни денег, ни еды, да и ценность Джойса даже для людей "своего круга" вокруг становиться как-то сомнительна.

Мне кажется, в ближайшие годы (если не месяцы) нас ждет что-то похожее: большая часть того, к чему мы привыкли, обесценится. Инфляция будет съедать деньги до того, как мы их заработаем, а разные важные проекты - в области, скажем, урбанистики или дизайна - будут терять смысл на этапе проектирования.

Это не значит, что не надо ничего делать - можно, конечно, продолжать то, что казалось важным еще вчера. Но надо быть готовым, что завтра может оказаться, что мы накануне весны увлеченно лепили скульптуры из снега.

Вспоминая тектонические сдвиги эпохи поздней перестройки, мне кажется, что только одно сохраняло свою ценность - и не потеряло ее в последующие годы: это человеческие связи, в широком диапазоне от дружбы до социального нетворка. Это, мне кажется, тот важный урок, которым хочется поделиться с теми, кто не застал время по настоящему больших перемен: не забывайте друзей и знакомых, держитесь вместе, поддерживайте - хотя бы морально - тех, кого вы можете поддержать.


Я, конечно, понимаю, насколько 1990 год отличался от нынешнего - у многих тогда был оптимизм и вера в возможность светлого будущего, которых почти нет сегодня. Можно считать, что у нас - смесь поздней перестройки и мрачных андроповских времен. С одной стороны - ничего не работает, с другой - кажется, что нет никакой надежды.

Но все равно давайте помнить, что мы прожили и 1983ий, и 1990ый и все последующие годы -

и, по большому счету, на выходе у многих из нас все стало сильно лучше, чем было на входе.

Я надеюсь, так же случится и в этот раз. Но чтобы все кончилось хорошо - лучше не питать иллюзий.


Update Запись дополненна где-то в середине и немного отредактирована.

anyuta

Не то сон, не то пьеса

В самолете сегодня мне приснился сон, будто я написал пьесу. Ну, что значит приснился: я ее как бы писал в полудреме. В нормальном состоянии мне бы и в голову не пришло сочинать такую пьесу. Короче, сюжет такой:
В 1939 год, за какое-то время до начала второй мировой войны, в нацистскую Германию попадает человек из будущего (кажется, сейчас это называется словом «попаданец»). Он попадает в какое-то место, где сидят высокопоставленные нацисты – ну, не самая верхушка, а так, чуть пониже. Поскольку я никогда особо не интересовался нацистской Германией, то понятия не имею, как их могут звать, в каких они чинах и тд (по этой же причине наяву я бы пьесу писать не стал).
Ну вот, он им начинает рассказывать, что будет дальше. При этом у него с собой iPad, в котором почему-то работает интернет (и часть сна о том, что если есть прибор для пользования интернетом, то появляется и интернет, даже в прошлом. Теория излагается с пафосом и как-то связывается с Ананербе и теорией полой земли).
Короче, он показывает им, что скоро начнется война и Гитлер захватит Польшу, Францию и так далее. Нацисты радуются, говорят «ну, этот, хотя и ебнутый иногда, но все-таки дело свое хорошо делает! Париж наш!» Когда выясняется, что договор о капитуляции французы подписали в том же самом вагоне, где Германия подписала позорный мир в 1918 году, наступает вообще ликование. «Жалко, отец не дожил!» «Все-таки есть на свете справедливость!» и тд
Потом доходит дело до обсуждения Холокоста. Попаданец показывает фотографии Освенцима и прочие ужасы. Один из военных говорит: «Ну, блядь, я всегда считал, что этим людям из СС ничего нельзя доверить! Ну, если им так дались евреи, можно же было сделать все то же самое цивилизовано, без зверства!».
Вообще, нацисты там разных взглядов. Кто-то обожает Гитлера, кто-то его не любит, кто-то ратует за контакты с Западом, кто-то, наоборот, совсем хардкор наци. Но всех объединяет, что Германия превыше всего.
И тут попаданец доходит до Сталинградской битвы, поражения Германии, разбомбленных городов, огненного смерча в Дрездене и так далее. Все в истерике. Тут же вылезают все разногласия. Кто-то кричит «Я всегда говорил, что Гитлеру я бы и кошку свою не доверил!», кто-то говорит «Рем бы этого не допустил», кто-то просто плачет, кто-то считает, что фюрера обманули...
Попаданец показывает будущее собравшихся: кто-то казнен в Нюренберге, кто-то скрывается до конца жизни, кто-то покончил с собой, многие погибли... несколько человек приняли участие в массовых казнях и управлении лагерями.
Все, опять-таки, в шоке.
И тут самый энергичный говорит: «мы должны это остановить!» После короткого спора все приходят к выводу, что, да, нужен заговор, надо избавиться от Гитлера и проводить более умеренную политику. Но в этот момент самый умный говорит: «Да вы с ума сошли! Нас же никто не поддержит! Люди счастливы, что мы вернули себе Судеты! Германия расцветает! У Гитлера фантастический рейтинг! Да если мы его уберем, все будут считать, что мы – жидовские агенты!»
Все как-то сразу понимают, что он прав. Не, в самом деле, вот завтра выйти к народу и сказать, что фюрер вел Германию не той дорогой? Вообще не вариант.
А, может, объяснить им, что будет дальше? Сожженный Дрезден, разбомбленный Берлин, миллионы убитых? Не, никто не поверит. А если и поверят – скажут, ну и ладно, пусть Германия лучше погибнет, чем ляжет под жидовских капиталистов и большевиков.
Все в отчаянии. Самый гуманный говорит: Неужели нельзя что-то сделать, чтобы всего этого не случилось? Ни войны, ни лагерей смерти, ни уничтожения Германии? Может, пусть нас считают коммунистическими агентами – зато мы спасем страну?
Все говорят, что, нет, никто не поверит, что они спасут страну. В истории Гитлер останется героем, они – предателями, и немцы еще десятилетиями будут мечтать о том, чтобы к власти пришел новый фюрер. И, может, даже приведут его к этой самой власти.
Попаданец тут быстро говорит про ядерное оружие и про то, что лет через двадцать мировая война будет куда хуже, чем сейчас.
Кто-то плачет, вспоминая жену и дочь. Кто-то, быстро посмотрев в интернете, видит, что всех его сыновей убьют на восточном фронте. Все в депрессии и отчаянии.
И тут самый умный спрашивает: а что дальше с Германией? Попаданец рассказывает, что в начале XXI века Германия обратно объединится и станет самой крупной и могучей страной Европы. А Советский Союз, наоборот, распадется.
Все смотрят друг на друга, не зная, как реагировать. И тут кто-то говорит: «Гитлеры приходят и уходят, а Германия остается. Германия превыше всего!»
НУ, и как-то все сразу успокаиваются и видно, что они приняли свое будущее и готовы сделать все то, о чем мы прочитаем в учебниках истории.
Занавес.
anyuta

Старые журналы на раздачу

В связи с многочисленными переездами разбираю книжки и нашлось разное, что готов отдать тем, кому в самом деле нужно:
- первые сколько-то номеров методологического журнала "Кентавр".
- гениальный седьмой номер журнала "Сеанс" про шестидесятые (у меня было их несколько, потому что я их все время давал почитать - в конце концов, оказалось, что их у меня два). Плюс шестой и восьмой номер этого же журнала, тоже оказавшиеся в двух экземплярах.
- второй и третий том классического англо-русского трехтомного словаря Апресяна. Плюс англо-русский словарь Миллера 1961 года и еще пара словарей

Кроме того, для тех, кто помнит слова "Монокль" и "Пегас Light" у меня есть сколько-то нумерованных экзмепляров сборников, выпущенных мной на лазерном принтере в честь закрытия этих проектов. Там, разумеется, только избранное, но тем, у кого с этими проектами связаны ностальгические воспоминания, может быть приятно их вспомнить.

В течение пары дней я все это подержу, а потом оно сгинет в разное никуда.
anyuta

Воспоминание о восьмидесятом годе

В 1980 году случилась Олимпиада. Москвичей попросили по возможности покинуть город, и, в особенности, увести детей, поэтому мы с папой уехали в дом отдыха в Абхазию, где провели две недели. По телевизору показывали «Маленькие трагедии» с Высоцким в роли дон Гуана, в местном кинозале – итальянский фильм про Че Гевару. Мне было четырнадцать лет, и мы с папой сначала играли в стихи (кто прочтет наизусть больше стихов, у которых другой не отгадает автора. Я стабильно набирал очки благодаря стихотворению «Будет ласковый дождь» Сары Тисдел из «Марсианских хроник» - папа никак не мог запомнить, как ее зовут), так вот, сначала мы играли в стихи, а потом папа просто стал читать стихи. Так я впервые узнал о существовании Бродского, а заодно услышал сколько-то стихов Пастернака и Мандельштама. В местной библиотеке нашелся сборник Арсения Тарковского, а в книжном магазине в ближайшей деревне мы купили сборник Галактиона Табидзе в переводах Владимира Леонтовича.
Короче, во многом своей любви к поэзии – да и вообще вкусу к русской литературе середины ХХ века – я обязан этому лету. Понятно, что авторы эти были большей частью полулегальные или даже вовсе нелегальные, так что заодно у меня случился мощный инсайт на тему советской власти и ее отношения с культурой, а заодно – и с проблематикой прав человека.
Потом мы вернулись в Москву и узнали, что умер Высоцкий. В Польше «Солидарность» организовывала забастовки, а москвичи рассказывали, что пустой город гораздо лучше густонаселенного.
Как-то вечером папа решил продолжить мое образование и залез в ящик, где хранился разный машинописный Самиздат. Он вытащил оттуда папку со стихами – разрозненной подборкой конца шестидесятых, часть уже была опубликована – и почему-то решил прочитать «Северовосток» Волошина (в машинописи он был без тире, я так и запомнил). Я слушал зачарованный и, когда папа замолчал, еще некоторое время думал о цикличности истории России, силе слова и прочих вещах, которые в четырнадцать лет кажутся куда более возвышенными, чем в нынешние сорок семь. И тут папа сказал, без всякой связи с Волошиным:
- Неужели наши введут войска в Польшу?
Это было одно из самых сильных впечатлений моего отрочества – как от поэзии, политически-заряженной, но абстрактной, можно перейти к реалиям сегодняшнего дня.
Сейчас моему сыну двенадцать, чуть меньше, чем было мне тогда. Олимпида только что закончилась, а у Польши уже давно своя собственная, не очень интересная нам, история. Два часа назад я не то задремал, не то задумался – и вдруг ясно представил, что, включив компьютер, прочту новость о том, что русские войска вошли на территорию Украины. Это видение было столь явным, что я похолодел – что делать-то? Выходить на Красную площадь? Спасать украинских друзей от депортации? Писать в фейсбук гневный пост?
Я включил компьютер и понял, что пока что обошлось, и где-то через полчаса вспомнил восьмидесятый год и папину фразу «неужели наши введут войска в Польшу?». Во всем этом было чуть больше симметрии, чем мне бы хотелось.
Можно было бы сказать, что русская история циклична (как, возможно, и любая другая). Но можно вспомнить, что войска в Польшу так и не ввели (дай Бог, обойдется и с Украиной) – так что, возможно, нужно говорить не о цикличности истории, а о повторяемости страхов, о незаживающей уже какое поколение травме 1968 года.
Последняя мысль кажется мне даже более страшной, чем первая – потому что я привык считать, что человеческие страхи способны только порождать зло, а вовсе не способствовать тому, что «это никогда больше не повториться». Возможно, мой испуг был только эхом страха и отчаяния нескольких поколений моих соотечественников – и если что-то интересует меня в связи с этой историей, то это вопрос о том, как не передать эти страхи моим детям.